Заметки

На Х Лихачевских чтениях в Санкт-Петербурге, где дебатировались глобализация, информационные потоки и прочее, журналист Сусанна Альперина рассказала историю про свою американскую подругу. Та, как зловредная частная собственница, возмущалась приватизацией русским языком английских слов.

НЦЗ. Эта аббревиатура означает «нецензурно». Встречал ее в расшифровке переговоров из кабины гибнущего самолета Качиньского (и других гибнущих самолетов) и вот о чем думал.

На двенадцатый Конгресс русской прессы, организованный ИТАР-ТАСС, мы поехали в Тель-Авив с давними друзьями и коллегами. И когда в ходе прекрасно организованного мероприятия возникла маленькая, но дурацкая неразбериха, в которой наши израильские хозяева почему-то вели себя с распорядительностью советской администраторши в гостинице самого нижнего Тагила, мы с другом переглянулись.

Растет количество комментариев в духе «ну наконец-то русские повели себя цивилизованно» по поводу траура. Последовавшего за катастрофой под Смоленском польского самолёта. «Удивительно», «благородно», «наконец-то» и т.д. — вот основной тон и иностранной прессы, и некоторых наших комментаторов.

Живому смерть комментировать — как-то непрофессионально. Что живые про нее знают? Только то, что она непременно будет. К другим она уже пришла. Неожиданно, нелепо, мистически — и сразу вывела их, кем бы они ни были при жизни, за особую грань. Отделила их от нас.

Брали тут у меня интервью телевизионщики. И первый вопрос: не закрутят ли гайки после теракта? Я ответил, что открутят, и не гайки, а головы. Бандитам — когда найдут. Тем, кто не отследил их вовремя. И все. А надо бы еще и тем, кто так трясется за свою возможность видеть смерть в прямом эфире.

Люблю по-прежнему смотреть «Что? Где? Когда?». Привык. Нравится. А тут играла особая команда — молодежь, школьники. Смотрел с интересом — какие они? Нормальные, классные, умные. Смешные. Симпатичные и молодые.

Четыреста десять лет назад был сожжен Джордано Бруно. Произошло это в Риме. На площади Цветов. Ученого привязали к столбу мокрой веревкой, которая высыхала от жара костра. Способ просушки имел целью, по одной версии, усилить муки подвергавшегося казни (хотя даже глубоко впившаяся веревка навряд ли конкурирует с пламенем), по другой — усыхающая привязка шла аккурат по горлу.