Заметки

К 23-му февраля «Геликон-опера» давал сюрпризные спектакли, которые называются «Девичник». Поют только солистки и женский хор. В этот раз они пели советские песни. Нет, ну так нельзя! Мне с моей приязнью к советской цивилизации, от которой нынче лечат электричеством, противопоказано получать такие подтверждения ее силы и обаяния.

Допустим, ты очень любишь играть в футбол, но не умеешь. Что делать? Брать мяч и тренироваться. Нарисовать масляной краской на кирпичной стене ворота, бить до посинения, выходить запасным на три минуты, пока хавбек перешнуровывает бутсы, гонять, тренироваться – и однажды забьешь. Сам не поймешь, как – само получится.

Ехал я из Питера Сапсаном. В моей ячейке оказались молодая мама, молодой папа и их сын Петя — лет эдак трех. Поезд летел меж полями, лугами, останавливаясь на минутку в Чудове. Петя, живой белокурый мальчик-ангелочек, вёл себя как положено: бесился. Мать, проявляя чудеса выдержки, любви и хладнокровия все четыре часа занималась мальчиком.

Романтик в душе Глеб Павловский написал однажды: «Август собирают из остатков, из остатков летнего сырья». Мне это так понравилось, что я даже продолжение сочинил, конкретизировав: «Из опавших яблок, из сухих початков, из пера стрижа и воробья».Чувствуете, про что это я, жалкий эпигон Анны Ахматовой?

Если бы москвичи жили на горе Ваиалеале, а не в столице нашей необъятной Родины, их претензии к погоде звучали бы куда более обоснованно. Так я думаю. За год на этой вершине, украшающей Гавайи, выпадает до 12 метров осадков: соберись эта вода разом, ее уровень поднялся бы на высоту четырехэтажного дома. Представляете?

Ну, да, да, нельзя поезд Сапсан использовать как источник мудрости. Знания жизни. Надо бродить в лаптях по моногородам, ночевать на дне, Сатин, подвинься. Ещё нельзя про таксистов. Тем не менее. Еду я на Сапсане. Напротив молодая женщина. Деловая. Села, скинула туфли, полосатые носки разные.

Когда ураган московских городских преобразований сметал «Пирамиду» на Пушкинской, один из самых популярных и помпезных ларьков 90-х годов, я испытывал смешанные чувства. Несколько лет протискивался зловонным, сырым и тёмным проходом между «Пирамидой» и зданием «Известий», чтобы попасть на рабочее место.