Давным-давно я был в Киеве. В командировке. Ребята, которые меня встречали, очень переживали, что мы в России скучно живем. У нас движуха, говорили они, а у вас все запаковано. С одной стороны я был с ними не согласен: движухой они называли суматошную политическую крутовню.
Внутри которой мне виделось пока невнятное, подспудное, но точно разрушение чего-то важного для меня, над чем они легкомысленно смеялись. С другой… неохота было с ними спорить. Я считал, что жизнь все сама поставит на свои места. Волновало меня в тот момент вот что: прилетев в Москву, я должен был успеть на день рождения к приятелю, времени на покупку подарка не было, и я попросил хозяев отвести меня в какой-нибудь салон или магазин. Что-то оригинальное. Они посовещались. «Гончар подойдет?», — спросили. Почему нет? И мы поехали. Правда, я был предупрежден: мы с ним сами поговорим. А что так? ВIн москалей недолюбливает, ответили они, весело смеясь, цену задерет. В мастерской гончара, увешанной старым оружием и литографиями вислоусых панов в шароварах, и вправду не было сказано ни слова по-русски. Я выбрал вот эту штуковину, что на фото, и спросил: how does it cost? Мастер, глядя мрачно из-под набрякших век, помолчал и произнес: one hundred dollars. В ту пору это было если не дороговато, то предостаточно. Но торговаться мне было некогда. И я быстро сунул купюру гончару в рабочую руку, попросив завернуть глиняный лик в мятые газеты. Он зашуршал и вдруг спросил на чистой москальской мове: а больше ничего купить не хотите? Я не удержался: більше нічого не потрібно. Мастер аж шуршать перестал. Глянул вглядом Ивана Миколайчука из фильма Гадюка. Сунул сверток, я сказал спасибо, но взгляд запомнил. Самолет задержали, к приятелю я опоздал, после подарил ему другой подарок, а этот оставил себе, стоит, закрыв глаза, на кухне среди глечиков.
