Народная артистка России и Абхазии Хибла Герзмава остается собой и в Большом, и в малом. Когда в «Медее» Керубини, идущей в московском музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко, златоглазая волчица Хибла Герзмава (перевод имени) располагается, по-крестьянски растянув юбку коленями… И начинает лущить кукурузу, наверняка собираясь наварить огненной абхазской араки, главного волшебного зелья тех мест, я, наконец, приближаюсь к пониманию, кто такая эта Медея. Смертельно обиженная внучка бога Солнца. Способная выпустить протуберанец мщения такой силы, что в нем гибнут её собственные дети. Убить детей? Раньше мне это в ум не входило, даже с учетом не стесненного толерантностью древнего мифа. Ничем не помогла мне холодновато-вымученная Мария Каллас — она, уже закончив певческую карьеру, играла Медею в одноименном фильме Пазолини. Никто не чертил образ царевны вот так — от кукурузного початка, от волчьего имени, от родного абхазского (он же колхидский) галечного берега до сжигающей дотла любви, до неба, куда она улетает от людского к высшему суду. На древней, но безотказной, как «Союз», дедушкиной ракете — колеснице Гелиоса.
Вот эту, поверх оперной, трагедийную широту и многогранность вижу и в «Тоске», которая на наше счастье идёт в разного вида постановках в «Стасике» и Большом. В Большом это просто аттракцион немыслимой роскоши: костюмы, украшенные россыпями самоцветов, неоновый свет, дивертисменты и пантомимы на ровном месте, декорации из белых статуй (одних Лаокоонов три штуки). Ставили оперу итальянцы, дирижер Даниэль Каллегари и режиссер Стефано Пода, не желающие знать ни удержу, ни меры в этом буйстве. Но, к счастью, внутри этого кабинета дирижера Каллегари есть и драгоценность живого сияния — Флориана Герзмава. Которая с неукротимой женской силой обустраивает мир собственного счастья среди мужчин, революционеров и охранителей, которые в политической борьбе по темячко. В Большом до слёз доводит момент, когда она научает возлюбленного, художника Каварадосси правильно падать, после того, как солдаты пульнут холостыми: я-то актриса, я знаю, как падать в театре, а ты нет; замрешь — и лежи, не дыши, пока не уйдут. А мы-то зрители знаем: барон Скарпиа, сладострастник и шеф полиции, обманет. И хочется крикнуть, как на новогоднем спектакле: Хибла Леварсовна, это волк, не верь, он врет, и шенген выдал поддельный! Но нельзя, Большой всё-таки, хоть и Новая сцена; промокнул под очками да «Брава!» крикнул.
В постановке МАМТа такой роскошной обстановки нет, но не могу сказать, что версия Александра Тителя и Людмилы Налётовой хоть в чем-то проигрывает: начать с того, что идёт она более 10 лет, и наше счастье, что петь Тоску пришла пора Хибле Герзмава. До неё был ряд талантливейших и прекрасных, но она сейчас в такой вокальной, артистической и душевной форме, что надо идти, наслаждаться и внуков с собой вести. И тут вот не могу не поделиться наблюдением, раз уж позволил себе сослаться на собственный художественный опыт новогодних ёлок. На выходе к зрителям после финала «Медеи» она, нетерпеливо притопывая, ждет появления из-за кулис юных актёров, игравших её сыновей. И выводит их к рампе. Слушатели взвиваются благодарственной овацией — и по-моему, это страшно нравится певице, поскольку являет некий подлинный финал трудов — поверх сверхсложной партии, извилисто написанной Керубини, поверх сложившегося пазла псевдобетонных тетраподов, из которых в «Стасике» состоит колхидский берег. Это поверх оперы, самых верхних её нот.
Что я имею ввиду? А вот что. Когда десять лет назад певица, родившаяся в Пицунде, завершала прямо на родном абхазской берегу фестиваль своего имени всё той же «Медеей», хлынул ливень. Хибла Леварсовна спустилась со сцены и сказала: народ под дождем — и я под дождём. Потом пришлось вместе с народом эвакуироваться в Сухумский театр, но протек и он. Проводка искрила. Но допели — с Хиблой, с народом, с оркестром дирижера Антона Гришанина, под угрозой короткого замыкания. И колесница Гелиоса подоспела вовремя, и что-то мне подсказывает: промокшая публика и певцы с дирижерами выпили по рюмочке волшебной араки, заготовленной в первом акте, чтоб часом не простыть.
Я ни разу не оперный критик. Но мои знающие друзья говорят, что мастерство и техника Хиблы Герзмава безупречны, а душу, драму и подлинное чувство я и сам различаю. Она всё для этого делает.
«Народ под дождем — и я под дождём».
