В серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия» вышла книга «Майя Плисецкая». Автором книги стал мой добрый друг и большой знаток творчества Майи Михайловны, её жизни и её судьбы, Николай Ефимович. Он долгое время работал в «Комсомольской правде». И это сказывается. Николай прошёл такой типичный, на мой взгляд, единственно правильный путь журналиста богоспасаемой «Комсомолки», который обычно начинается с собкоровской пробы пера. Потом человек поднимается по всем ступеням журналистской и карьерной лестницы. Не перескакивая. Под завязку овладевая ценимыми этой газетой навыками профессии. Ключ: быть пожизненно любознательным. До седин сохранять живое отношение к окружающей действительности. Ему, журналисту «КП», всё интересно. Он так устроен. Его так отформатировали.
А уж если он ещё и влюбится в своего героя… Не отступит, пока не раскроет читателю во всем многоцветии, не изучит с доподлинной страстью и не опишет с орнаментальной приверженностью к деталям. Выпускник школы «Комсомольской правды» не просто штрихует профессиональные штудии — литература прорывается сквозь шкуру журналистики, словно протуберанцы. И это, кстати, особенно хорошо для серии «Жизнь замечательных людей», когда книги пишут авторы, способные взлететь над взлелеянными подробностями биографии — и тремя словами сказать об описуемом больше, чем тяжёлые тома.
Майе Михайловне повезло: журналист Николай Ефимович, волнуясь и теряясь, однажды пришел за интервью к недосягаемой. Сделал толковый и изящный материал в газету. Невинно, но крепко влюбился… И год за годом будет ценить её искреннее расположение, ни разу не обманув его.
И Николаю Ефимовичу повезло: он станет для Майи Михайловны одним из самых доверенных биографов, «Колечкой»; Плисецкая, а следом за ней Родион Щедрин, её муж и верная опора, расскажут автору то, чего никому не рассказывали. Больше того, когда жизненный путь Майи Михайловны и Родиона Константиновича закончится, Николай унаследует тайное знание, дорогу в тот архив, где лежат волшебные документы, драгоценные папки, не открывавшиеся прежде никем посторонним.
Есть много, чего я бы сроду не узнал о великой балерине, если бы не Николай. Написано и прочитано о ней много. Есть хорошо изданный и переизданный автобиографический том «Я, Майя Плисецкая…» Чего ж вам, казалось бы, ещё? Ан нет, звёздные балерины и композиторы, выдающиеся артисты, крупные государственные деятели так устроены, что из их автобиографических «селфи» не всё бывает понятно — из-за ракурса и фотошопа.
У меня есть толстая книга, написанная Борисом Николаевичем Ельциным, если верить обложке. С дарственной надписью, очень интересная, это да, но… Но сила серии «Жизнь замечательных людей» в том, что лучшие её авторы умеют тонким пером, строками и меж строк выписать подлинный портрет. Без цензурных прорех, без ретуши и лакировки, без приевшихся клише, без поспешных осуждений и неловких оправданий.
В жизнях замечательных людей, будь они рассмотрены беспристрастно, то и дело попадаются деликатные, опасные и противоречивые темы: ну, ей Богу, как же это написать-то? А, ладно, не буду я про это ничего писать, решит про себя иной малодушный автор. Упущу. Умолчу. Пусть останется забытым, закрытым, потому что не понимаю, как это сделать, не обидев героя, других людей… И всё: подлинность утекла из книги, как песок.
Но не таков Николай Ефимович. К примеру, немалая часть его книги посвящена взаимоотношениям Плисецкой с её многочисленными родственниками. С гигантской по составу и вкладу в российскую культуру еврейской семьёй, состоявшей из двух ветвей, двух династий — Плисецкие и Мессереры.
Части, и не малой части родни не нравилось, как Майя Михайловна к ней относится (признаться, чувства зачастую были взаимны). Что же родня предъявляет балерине? А вот что: умаляет Майя роль родни, сама летая высоко. В качестве доказательства родственники выставляют подробный список, который Николай в книге дословно цитирует: вот тут она пренебрегла, тут забыла упомянуть, а тут, похоже, и вовсе насмехалась (честно сказать, скорее всего, так оно и было, ум и язык Плисецкой были отменно остры).
Родня ей всеми способами намекает, с кем из близких танцевать, кого продвигать, а она словно не слышит, твердит, что взвесит это не на семейных, а на профессиональных весах. Часть родни этого не понимала, даже письма составляла, смахивающие на доносы, тем уж, что были на пишмашинке отпечатаны. Раньше ведь как письма друг дружке писали? Берешь ручку, окунаешь в чернильницу (или самописку берешь), «Дорогая Майечка» — и давай класть буковка к буковке всё, что на душе и за душой. А вот когда ты на «Эрике» строчишь, то, похоже, куда-то направить хочешь это письмо? В перестроечный «Огонёк», что ли? Причем, формулировки обручами стягиваются не только вокруг вопроса, достаточно ли любит Майя Михайловна родственников, всегда ли справедлива к ним — но бери выше, достаточно ли любила тот народ, которому этнически принадлежит?
И вот о таких материях Николай Ефимович деликатнейше, но внятно в книге пишет, и, пользуясь доверием, острые вопросы Плисецкой задаёт. Причем, рискуя получить от ворот поворот: сочтет Майя Михайловна вопрос слишком личным, двинет лебединой шеей, достанет из запасника крепкое словцо… Но ты же журналист «Комсомолки», а для этого медийного института запретных тем нету… Эта жилка, эта выучка всегда брала вверх, к чему Плисецкая, кстати говоря, с уважением относилась. Посердится для порядка — да и даст эксклюзивный, откровенный и важный ответ. Она понимала, что перед ней не враг, не лакировщик действительности, не клеветник какой-нибудь, бумагамарака. И на этом уровне доверия она некоторые вещи впервые формулировала для себя. Она потом и тиражировала их. Брала в копилочку.
Читая книгу Николая Ефимовича, постепенно понимаешь её секрет: а ведь она сделана по рецепту самой Майи Михайловны. Что я имею ввиду? Балерина, к примеру, очень открыто, иногда резко рассказывает о своих первых шагах, наставниках. И приводит эпизод , когда её преподаватель балетной техники тратит кучу умных слов и анатомических пояснений, репетируя сложное движение, а внятных не находит. А вот великая Агриппина Ваганова, грубоватая и не всегда красноречивая, преподававшая Плисецкой недолго, умела сказать так, что урок запоминался раз и навсегда: зажми пятиалтынный меж ягодицами — да так всю сцену и танцуй.
Вот такие детали Николай любовно отбирает для книги, находя их в стенограммах бесед, письмах и документах. Те, что вросли в характер героини, формировавшийся с детства, когда семья жила на Шпицбергене — там её отец Михаил Плисецкий, репрессированный впоследствии, занимал большую должность, руководил угольными рудниками острова. Она там едва не пропала на этом Шпицбергене, потому что девочка была своенравная. Никого не слушала, даже родителей, не говоря уж о няньках. И ушла из дому в пургу. И не вернулась бы ни домой, ни в Большой, ни у Ковент- Гарден, ни в книжку «Жизнь замечательных людей». «Умирающий лебедь» даже не родился бы.
Но там, к счастью, была собака. Хорошая, большая, преданная собака. И она не один раз из пурги притаскивала за шиворот Плисецкую, когда поисковики, вымотавшись, прятали глаза, а родители уже были в отчаянии. Собаку звали Яг, и Майя Михайловна навсегда запомнила эту кличку, и эти повороты судьбы; она умела их ценить и помнить. Словно пятиалтынный Вагановой, они заставляли держать спину прямой, понимать ценность жизни и быть благодарной тем, кто спасал в трудную минуту.
…Есть в соавторах у Плисецкой и Ефимовича и Александр Сергеевич Пушкин. Но сначала другой персонаж. Кто такая Екатерина Фурцева молодое поколение может и вовсе не знать, но оно и нынешнего министра культуры не знает. А от Фурцевой в те советские годы зависел выпуск на сцену Большого театра ныне признанного шедевра Плисецкой, Щедрина, кубинского балетмейстера Альберто Алонсо, ну, и Бизе, конечно, с Проспером Мериме — «Кармен-сюиты». Постановка получилась жаркая, страстная, любовная сцена по тем временам невиданно откровенная, одёжка на героине минимальная. А министр культуры Фурцева новеллу Мериме по диагонали читала, числила Кармен, во-первых, испанкой, хотя она, скорее, цыганка, во-вторых, «героиней испанского народа». Такой без юбки нельзя. И запретить совсем тоже нельзя — балетмейстер кубинец, а остров Свободы с нами под одним знаменем. Это Фурцева ещё не знала, что у Плисецкой были советчицы, которых, она к счастью, не слушала: неугомонная родственница писателя-коммуниста, друга советского народа Луи Арагона Лиля Брик, с которой Плисецкая в ту пору дружила, предлагала клин клином вышибать. К примеру, советовала, чтоб Майечка вовсе ню в некоторых номерах танцевала! (Майя Михайловна просила такие предложение не особо артикулировать, пощадить Большой, её саму и благочинных советских любителей балета). Однако в описании смешной ныне, стыдновато лицемерной, невероятно синхронной тому времени коллизии и пригождается Пушкин. Именного его цитата из «Бахчисарайского фонтана»: «незнанья жалкого вина» — вот что авторы находят для описания диалогов о длине юбки, откровенности поддержек и степеней свободы — а они ведь не только в «тоталитарной» Москве, они и в «мультикультурном» Лондоне имели место, что вовсе дивно, и что Плисецкая тоже любила припомнить тамошним ретроградам. «Незнанья жалкого вина»…
В самой Плисецкой, фигуре противоречивой порывистой, неприглаженной автор всякий раз подчеркивает нечто неистребимо пушкинское, когда масштаб и талант выводят тебя на высоту, не досягаемую для прочих. Мы как-то предложили ей прийти на «Прямую линию», изобретение «Комсомольской правды», когда известный человек остаётся один на один с читателями и их вопросами, которые они нон-стоп задают по телефону. И тут поняли, как дорожит она тем, пушкински говоря, что «любезна народу»: прошли все мыслимые часы, отпущенные на звонки, а телефон не умолкал. И Майя Михайловна, не зная устали, крутила и крутила эти фуэте, эти вариации на темы жизни — своей, читательской, нашей общей; смиренно выслушивала робких просителей, сдержанно — цветистых обожателей, благодарно — простецких поклонников… Всё это имело для нее первостепенную ценность — и я иногда думаю: насколько же она выше иных нынешних «звёзд», которые бездумно отринули то, что надо беречь у сердца. На волне «Прямой линии» и последовавших за ней дружеских посиделок (от них остался портрет Майи Михайловны с дарственной надписью, что на почетном месте висел у меня в кабинете, а теперь хранится у автора книги), мы предложили Плисецкой поучаствовать в рекламной кампании «Комсомольской правды». И она согласилась: многие до сих пор помнят щиты по всей стране: «Данила наш брат, Плисецкая наша легенда, Путин наш президент». Кто-то из критиков её решения, помню, посетовал тогда: м-да, больно уж простенько. Но морщить нос светские утончённые критики умеют, они и уж на книгу Николая Ефимовича завистливо указали, как недостаточно батманистую и падедешную. Но «Комсомолке» такое всегда было побоку: это же не пиар-ход, не пустой трюк, а честная концепция народной газеты — и Плисецкая это поняла и подержана нас.
Не стесняется автор и ещё одного вопроса, который в разных обличьях, разных по деликатности формулировках возникал перед Майей Михайловной: а чего вы, гражданка мира, сидите в этом Советском Союзе, уехали бы, как некоторые коллеги. Тем более список несправедливых гонений, примеров слежки, отмены гастролей и спектаклей вы приводите солидный. (В скобках замечу, без таких списков в 90-е артисту даже как-то неудобно было — неужто тебя Совдепия не зажимала? На полку не складывала? Странно…)
Очень интересен ответ Плисецкой: подтекст понимаю, но вся моя жизнь — здесь. Во-первых, она танцевала в Большом, была примой Большого и понимала главный театр России, каким бы именем страна ни называлась на тот момент, какое «незнанье жалкое» ни демонстрировали бы её чиновные, своей стартовой площадкой, сродни гагаринскому старту. А во-вторых… «У меня муж Родион Щедрин, композитор, насквозь русский, — не без фирменной иронии говорила она. — Вы ж посмотрите, что он пишет? То «Частушки», то песнопения православные, он же там пропадёт».
Чтоб не «спойлерить», только вскользь замечу, что и очень нестандартных отношений с тогдашним Комитетом госбезопасности, и контактов, вполне личных, с английским посольством, и множества других интереснейших моментов биографии великой балерины касается книга Николая Ефимовича. Вернее, не просто касается, а полно и ярко описывает. А завершить заметки о ней хочу вот чем: я сам, как и Плисецкая, очень любил и люблю Андрея Вознсенского. А некоторые друзья Плисецкой очень хотели, чтоб она так же полюбила и другого даровитого поэта — Иосифа Бродского.
Литературовед Соломон Волков даже подарил Майе Михайловне книгу о Бродском и говорит: ну, сейчас вы прочитаете книгу мою, и поймёте, что, Вознесенский с Бродским, как минимум, равные величины. А, может, вас удастся склонить в сторону поклонницы Бродского? Нет, не удалось. И стал я, как внимательный и благодарный читатель книги Николая Ефимовича, думать, а почему так? Да, действительно, Плисецкую и Вознесенского связывала настоящая дружба, скреплённая годами взаимного уважения, понимания, совместного творчества, это все да, но есть, на мой взгляд, ещё кое-что важное: Вознесенский — это и стихи, и жизнь вверх, в космос. А Бродский — в глубину. Бродский — разведчик недр. Вознесенский — лётчик.
Так и Плисецкая жила — вверх. Не претендую на открытие, но, как видите, книга Николая пробудила во мне литературоведа. Советую её и вам: точно пробудит хорошее и важное.
