Мечтал ли я в детстве стать главным редактором? Нет, конечно, не мечтал, в детстве я плохо представлял, кто такой главный редактор газеты. Но! Вот чем я занимался еще начальным щколяром: я брал тетрадь, разрезал напополам, чтобы получились такие две длинненькие тетрадки.
Вырезай и склеивай
Странный формат, ни одного такого издания не знаю, но это был мой собственный газето-журнал. Даже не помню, как сие называлось, но совершенно точно оно выглядело, как некое издание, у него было название. Туда я вклеивал маленькие заметки и фотографии, вырезанные из газет и журналов, которые в изобилии выписывала моя мама.
Как и пластилиновый театр с картонными кулисами и карманными фонариками, светившими на сцену прожекторами, это были главные игрушки моего детства. Тетрадки получались толстенькие, пухленькие, клей был конторский, когда он, засыхая, стекленел, это придавало объём изданию. Какого-то внятного смысла, содержания или какой-то единой идеи в газето-журнальчике поначалу не имелось. С возрастом я стал делать их более осмысленными.
То есть, они с чего-то начинались. Не то чтобы там была передовая (редакционная) статья, но что-то было для меня важным, и вот это важное я выносил вперёд, совершенно точно понимая, что нарезка должна быть как-то структурирована. К сожалению, не сохранилось ни пластилиновых актеров, ни этих газетных опытов. Поверьте поэтому на слово: от внешней структуры я постепенно пришел к простой мысли: альбомчики можно заполнять тем, что мне действительно интересно. Тем, что я бы хотел сохранить и, может быть, даже когда-то перечитать. Получалось нечто вроде дайджеста. Хотя слова этого я тогда не знал. В конце был спорт. Я прекрасно усвоил: если это не приложение «Футбол», то спорт — это в конце.
Бог знает, к чему я готовился, если вообще это можно считать какой-то подготовкой к будущей профессии. Мама, кстати, трогательно потом хранила эти ломкие от клея тетрадки в каком-то ящике. Потом, при очередном переезде, они исчезли.
Зато осталось интересное ощущение: берёшь какие-то факты, заметочки, отдельные цитаты, иногда заголовки. И выстраиваешь, как из кубиков, какой-то свой маленький, параллельный мир. По ходу я, понятное дело, много читал — в общем, все вместе это наверняка принесло пользу. Как минимум, развило интерес к прессе, к влиянию печатного слова на тебя и на других. Но, если бы тогда оком тайфуна владивостокские небеса разверзлись и громогласно было произнесено: Володя, ты станешь главным редактором «Комсомольской правды», «Известий»; тебя ждёт настолько интересная судьба, я бы не поверил. Но надо сказать, что детские журнальчики мои на 90 процентов формировались из газет, в которых мне потом довелось работать. Это как раз «Комсомольская правда» и «Известия». И получается, что у меня уже тогда работали великие журналисты «Известий», великие журналисты «Комсомолки».
Я вырезал, например, какую-то заметку или часть заметки вместе с подписью, и подпись была какая-то удивительная, вроде Мэлор Стуруа. Через много лет Мэлор Георгиевич Стуруа вошёл в мой кабинет в «Известиях» и сказал: рад приветствовать очередного главного редактора.
В «Комсомольской правде», когда я начал работать на высокой должности, ко мне зашёл Ярослав Кириллович Голованов, заметки которого про космос я тоже вырезал, хитро глянул на меня и скрипучим голосом, очень узнаваемым, сказал: ты у меня, Володечка, тринадцатый. Ну, очевидно, он имел ввиду во всех изданиях, в которых он работал за жизнь. Это старики себя так позиционировали. А я что? Почетно, говорю. И даже слегка инфернально. Он кивнул, поддакнул, но, говорят, ходил в библиотеку, брал словарь на «И» и проверял, верно ли понял.
Далее маршрутная карта, по которой я отвечаю на вопросы многоуважаемого составителя книги, предлагает вспомнить: вот появилась возможность стать главным редактором. Как быстро вы согласились — и т.д. В «Комсомольской правде» я стал главным редактором на один год. Меня коллектив выбрал главредом. Это были поздние 90-е. Уникальные совершенно времена, глобальная перекройка страны, прессы, всего. Представить себе теперь невозможно, но выборы были везде. На заводах выбирали директоров. В жеках — управдомов. Несмотря на успех, это меня не сильно убедило, что все эти бесконечные выборы полезны и двигают дело вперед.
Кое-что о выборах
Попробую объяснить, почему. В то бурное время время в «Комсомолке» боролись за власть две группы товарищей, одна из которых делала, огрубляя, ставку на «Газпром», который вроде не противился взять газету на кошт. И если бы эта сделка была заключена, продвинувшим её были гарантированы места в руководстве. Равно мотивирована была и другая группа. Но она, возглавляемая Владимиром Сунгоркиным (понятно, я был в ней, с ныне, увы, покойным выдающимся медиаменеджером мы вместе учились, работали, дружили, схоже думали про жизнь) считала, что ставка на «Газпром» не особенно надёжна (так и вышло). Да и Бог с ним — мы будем делать газету, которая спонсора вообще не потребует. Мы утверждали: делая издание живым, ярким, нужным, не только окупим расходы за счет тиража и рекламы, но и заработаем себе на хлеб с маслом. «Хватит быть органом «Газпрома», будем органом своего читателя» — такая площадная формула, несмотря на известную двусмысленность, больше соответствовала времени. Опускаю вулканические подробности, вроде акционирования или ухода части коллектива во главе с будущим Нобелевским лауреатом Дмитрием Муратовым создавать «Новую ежедневную газету», коих хватили бы на отдельную книгу. Мы победили.
Однако, творческий, ответственный и дееспособный коллектив «Комсомолки» (газета, замечу, продолжала достойно выходить, несмотря на внутривидовую борьбу), хоть в целом и был за нас (кроме ушедших с Муратовым; колеблющиеся либо узрели перспективу либо смирились с неизбежным), но был истрёпан и утомлён «игрой престолов». А именно он и должен был воплотить красивую модель самостоятельной и процветающей газеты. Его надо успокоить, сплотить и мотивировать.
Сунгоркин и предложил мне выдвинуться в главные, оставляя за собой пост гендиректора. «Ты менее звероподобен, чем я, — говорил он в своеобычной манере, — тебя народ любит». Ну, наверное. За мной тянулась история, мол, писать умеет, работящий, договороспособный, интеллигентный, хотя я-то цену этим стереотипам о себе знаю. Может быть на тот конкретный период выигранные выборы были благом для «Комсомолки» и для меня. Но в целом это был временный маневр.
Лидером внутриредакционным заслуженно был Сунгоркин. Но фигура, пост главного редактора, кто бы его ни занимал, для остального мира тогда значила неизмеримо больше, чем какой-то директор. Хоть три раза генеральный. В этом было расщепляющее противоречие, это мешало управлению, это дезориентировало коллектив, потому что если ты хочешь делать хорошую газету, хорошее средство массовой информации, ты должен понимать, что это отчасти театр.
Когда у вас в театре есть главный человек, который формирует этот театр, строит этот театр, он неизбежно должен быть главным режиссёром, он не может быть никаким директором, потому что пьесы выбирает и спектакли ставит режиссёр.
На мне игра в выборы закончилась. Менялась страна, менялась газета. Через год по обоюдному согласию Володя стал главным редактором и генеральным директором, а я ещё долгие годы работал в «Комсомольской правде» на специально придуманной должности шеф-редактора, причём, на самом деле набор моих обязанностей, как и зарплата, не изменились. Но теперь Сунгоркин в полном соответствии с логикой управления и его внутренним настроем высоко летал, открывал и закрывал разные двери, фигурировал в разных башнях — и так далее. А я занимался тем, что всегда было близко — собирал в осмысленную картину разрозненный жизненный пазл.
Можете себе представить, что в еженедельнике «КП-толстушка» — квинтэссенции нашей победы и правоты тиражом три с половиной миллиона экземпляров, тогдашним делом моей жизни — с точки зрения типографской, технологической, был такой период, когда делалась она следующим образом: брались уже готовые заметки, выводились на белые листы бумаги (называлось «белок»), вырезались, вклеивались в полосы, переснимались, потом с них делали матрицы, а с матриц делали печатные пластины? Потом пришёл натуральный офсет, цветная печать, но ощущение «белка» незабываемо: там были подписи Василия Пескова, ещё каких-то великих журналистов «Комсомолки», и это мне напоминало собственное детство. Когда мы садились, вырезали и склеивали ту самую газету, но уже настоящую.
Без шпрехшталмейстера
В «Известия» я пришёл главным редактором, потому что мне сделали такое предложение. «Известия» находились в странной, ненадёжной ситуации, там менялись редактора, менялись концепции, и в конечном итоге возник (по-моему, его как-то там коллектив выдвинул в кризисную минуту) на должности главного редактора вполне молодой парень, замответсека Володя Бородин, сын известного театрального режиссёра, который потом ещё и «Трудом» поруководил, но вскоре бросил всю эту журналистику, стал предпринимателем, начал рестораны открывать, а после вообще в Америку уехал. Так у него сложилось.
Но на тот момент он был главным «Известий» — после Ивана Лаптева, после Игоря Голембиовского, после Михаила Кожокина, после Рафа Шакирова. Оставлю за полями мои оценки и трактовки их политических и административных решений. Но я столкнулся с газетой, в которой привычки управленцев напоминали фильм «Госфорд-парк», где показывают жизнь английской аристократии позапрошлого века. У тогдашних известинцев был специальный шпрехшталмейстер, докладывавший по утрам новости. Не спеша величавые люди (на деле бледные тени известинских советских классиков), редакторы отделов собирались на планёрку.
И вместо того, чтобы, волнуясь и перебивая друг друга, как это заведено в «КП», рассказывать, что по их ведомствам произошло важного и главного за ночь и утро, они рассаживались в кресла. Вставал худой, печальный человек и зачитывал им длиннющий список новостей — разумеется только из всем известных источников, никакого эксклюзива. А они милостиво решали, что и как пойдёт в газету. Отбрасывая новости трудозатратные, «желтые» и вообще сколь-нибудь живые. Конечно, с этим надо было завязывать, дать вольную печальному крепостному, который за всю ораву следил за жизнью в стране и мире. Сидельцев перетряхнуть, и всё это переустроить. Через пару месяцев коллектив уменьшился единиц на сорок, а номера стали выходить пободрее. Меня называли сатрапом, лоялистом, рыдали по загубленным вольным «Известиям»… Но я быстро учился этого не замечать.
Четыре года руководил я «Известиями» в чине главного. Как говорится, не всё из задуманного удалось, но постепенно мы избыли ситуацию, когда большая, старомодная редакция, как тонущий дредноут, держит курс по размагниченному компасу, кочегары продолжают кидать уголь в топки, а вокруг уже воронами вьются квадрокоптеры. Ещё из правильного: мы поддерживали очень сайт «Известий», на тот момент один из лучших в отечественных СМИ.
Мякотка журналистики
Теперь надо ответить на блок вопросов, как я попал в журналистику — и какой способ входа в профессию оптимальный. Поступая на факультет журналистики ДВГУ, в молодёжной газете Владивостока я опубликовал несколько заметок, даже не очень маленьких: без них заявление не принимали. Просто в десятом классе я выбрал себе профессию, и другого способа прихода в неё не знал. Журналистика — это единственное, чему я целенаправленно учился. И доучился до диплома. И был распределён в краевую газету «Красное знамя» после успешной практики в ней.
Спасибо её опорным сотрудникам — редактору отдела науки и культуры Татьяне Смирновой, главреду Юрию Викторовичу Мокееву, которые нас, городских ботанов, пинками выталкивали «понюхать жизнь», как это тогда называлось. Выгоняли из уютных владивостокских театриков и кинозальчиков на Кавалеровский горнообогатительный комбинат, на завод, который, помимо таинственной засекреченной продукции (все знали, что навигационное оборудование для военных кораблей), выпускал стиральные машины «Приморье», на погранзаставу, в шахту, на полевой стан. И ставили нам плюсики и даже давали премии, если мы внедрялись в какие-то общественные и житейские процессы, писали реально важные для читателя материалы и демонстрировали, что хотим понимать людей, уважаем их и готовы им помогать.
Это не значит, что меня можно было сбить с толку, если я намеревался читать Альбера Камю «Посторонний» в переводе Норы Галь, опубликованный в зачитанной вдребезги «Иностранке». Но Зилова из «Утиной охоты» Александра Вампилова я встречал где-нибудь в районе Тынды ничуть не реже, чем в театральных залах и на страницах книг. Однажды это осознав, я понял и самый смак журналистики, самую её мякотку: ты, корреспондентик, каждую минуту проверяешь жизнь на подлинность, смотришь её на просвет, а интереснее этого ничего нет.
Как-то послали меня писать репортажи о строительстве образцового дома, тогда гремела так называемая «орловская непрерывка» — технология, которая предполагала безукоризненный конвейер на стройплощадке. «Хоть в каждый номер пиши», — напутствовали. В результате я понял, почему не пройдёт эта красивая идея. Даже на образцовой стройке. Не получается, ломается, она о невозможность порядка на одной стройплощадке, если его нету вокруг: «непрерывку» продвигает все начальство — крайкомы, райкомы, но не выходит цветочек каменный. Сторож, которому в отличие от каменщиков, за скорость не приплачивают, был равнодушнее Мерсо, персонажа Камю, о котором вряд ли слышал. Он не открыл — и раствор застыл в самосвале у ворот.
Заметки мои читала вся стройка, хвалили, по плечу хлопали — а чего не почитать? Перерыв, теперь кирпич в дороге застрял. Вспоминал об этом эпизоде своей биографии на стройке Крымского моста. Не утихавшей, гремевшей и полыхавший даже ночами, много думал…
Сделать жизнь читаемой
Могу ли я совсем сжато определить, кто ты, главный редактор? Могу. Я тут уж кой-чего написал про это: аранжировщик действительности, вот ты кто. Вот кем ты работаешь.
У тебя в руках средство массовой информации, у тебя в коллективе толковые люди (или бестолковые, это уж кого наймёшь или воспитаешь). И ты, в общем, берёшь эту хаотичную, многовекторную, загадочную, грубую, возвышенную, текущую, летящую жизнь, которая на тебя обрушивается из всех источников, перерабатываешь по определённой технологии, а в итоге у тебя должен получиться продукт. Который будут читать, любить, платить за него деньги — или не будут. Ну тогда и нечего было начинать. Именно ты отвечаешь за то, чтобы сделать жизнь читаемой.
А что же это за технология такая, приносящая успех? Когда мы затевали новую, постсоветскую «Комсомольскую правду», я однажды произнёс фразочку, не предполагая, что она на долгие годы станет девизом «Комсомолки»: нам надо выйти за грань банальности. Кому-то показалось это издевательским обыгрыванием тезиса, который и сам-то вполне банален, новизной не блещет. Может, и так, но правило это горы ворочает, если коллектив, авторы и редакторы соблюдают его неукоснительно, ежеминутно, без послабления и потачки. Мало всякий раз ставить себя на место читателя и предугадывать вопросы, которые у него возникнут! Надо разбудить, разбередить его, угадать вопросы, которые он для себя ещё внятно не сформулировал. Они живут у него внутри, невыверенные, он только подозревает, что ему нужны ответы на них. Мы обязаны оправдать его подозрения. Почуять запах вопроса, который может оказаться судьбоносным. Или просто занятным, не важно. Но надо обязательно пройти эту часть пути за читателя.
«Удиви меня», — любила говорить прекрасная журналистка «КП» Дарья Асламова по разным творческим и житейским поводам. И она была права: только так у читателя возникает важнейшее, искомое чувство изумления и восторга: чёрт, они ясно и красиво сказали то, о чем я только догадывался, открыли мне глаза и попали в самую точку. Эх, молодцы, писаки! Журналюги.
Правило это универсально — про политику ли писать, про супермаркет. Им можно измерить, чем отличается обычное средство массовой информации от правильного.
Простой пример. Было недавно такое красивое событие вселенского масштаба — метеоритный дождь Гемениды. Звездопад. Наблюдать его с поверхности Земли непросто: даже с подзорной трубой не всегда получится — просто из-за облачности. И желание не загадаешь.
Предполагая интерес к Геменидам, «Роскосмос» зафрахтовал самолёт, который полетит выше любых облаков и пассажиры, купившие билет, всю эту красоту увидят без помех, выпьют по бокалу шампанского, может быть, даже закусят, чем бог послал — в бизнес-классе икоркой, в экономе — колбаской. Это, почти все средства массовой информации рассказали. Отбарабанили. И поставили точку. И только некоторые (с гордостью хочу сказать, что среди них была и «Комсомольская правда», которая выучена, вышколена) написали всё правильно.
Я когда читал эти заметки в некоторых СМИ, зубами скрежетал, потому что хотел и не мог узнать из текста простые вещи: сколько стоит этот билет? Кто его может себе позволить? Где купить? Марка самолёта? Вместимость? Они для кого это вообще затеяли? Развлечение для миллионеров? Для энтузиастов, последних романтиков? И как будут смотреть на красивую гибель метеоритов те, кто не у окна? Вы ж летали в самолётах, с места в проходе мало что увидишь, меняться, что ли будут? И только в «КП» и «Российской газете» я прочитал, что таковое место в данном экскурсионном самолёте стоит сто с лишним тысяч рубликов. Причем, в хвосте. В передней части лучше видно, но метеоритный дождь там дороже.
Всё это надо разузнавать и писать, чтобы читатель читал и делал выводы, вздыхал, ругался, плевался или завидовал. Или говорил: «Ну, чё там, нормальные люди полетели, почему бы нет, если деньги есть? Были бы у меня деньги, я бы тоже полетел, метеориты красиво сгорают в атмосфере». А ты, главный редактор, головой отвечаешь, чтобы твои журналисты так писали, чтоб читатели вздыхали, охали, сетовали, серое вещество в них бурлило, клокотало или, наоборот, умиротворялось и взлетало под облака. Или падало в пропасти коллективного бессознательного. Куда-то туда.
Редактор и автор: кто кого
Отвечая на блок вопросов, посвященных взаимоотношениям главреда и авторов, начну с журналиста, весьма известного, рано, к сожалению, ушедшего — Максима Соколова. Максим Юрьевич писал в «Известия» актуальные, тонкие, точные, реально смешные колонки и недельные обзоры главных событий. Он присылал мне заметки напрямую; понятное дело, я был первым читателем.
Он мне колонку пришлёт, я её читаю, снимаю трубку, говорю: «Здрасьте, Максим Юрьевич» — и, давясь от смеха, цитирую ему его же текст, и слышу, что он там в бороду смеётся и говорит: «Че, понравилось?» Я говорю: «Да, вообще классно!» Ну, иногда, иногда под это дело я какую-нибудь правочку с него выторговывал. Подчас, редактору это нужно по разным соображениям, не только политическим — и полезно иметь с автором такие отношения, чтоб он понимал: его уважают, правка не прихоть, лучше обойтись без обид и проволочек, а тем более бессмысленной ревности. Допустим, редактору втемяшилось, что словечко «кукиш» надо заменить на «достойный ответ» . Ну ладно, чё, заменим. Ничего страшного. Если редактор авторитетен, вправду хорошо относится к пишущим, любит их, справедлив, дружелюбен, достойно платит, толковые авторы сживаются с главредом, и работать легко, а бестолковые нас вообще интересовать не должны.
Как-то, пользуясь нашими добрыми отношениями, легонько поправил даже одного из любимых своих поэтов Андрея Вознесенского, чьи стихи мы печатали в «КП» и «Известиях». Фактически знак препинания, в подборке, одной из последних, что он опубликовал в «Известиях». Тире, отсутствовавшее в третьей строчке сверху. Я поместил его так:
С иными мирами связывая,
глядят глазами отцов
дети — широкоглазые
перископы мертвецов.
Позвонил ему, согласовать: надо согласовывать правку с автором, так меня учили. А он болел, уже почти не говорил, так, едва уловимые колыхания воздуха. «Читай, Володя», — скорее угадал. Я прочел. Он молчит. Или говорит? И тут такой шелест, потусторонний: «Так лучше». Я страшно обрадовался. Потому, что сделать лучше тому, кто умеет так хорошо, нелегко. Пусть речь идёт всего лишь о черточке между словами.
Рискну предположить: согласился Андрей Андреевич на это тире потому, что знал, что ему советует не чиновник, не «менеджер», а в известном смысле коллега по цеху. С чутьём и опытом. Фактически я отвечаю тут на следующий вопрос составителя: должен ли главный редактор уметь все, что делают журналисты редакции, если не по высшему разряду, то хотя бы на приличном уровне, например, писать текстовки к фотографии или вчерне макетировать полосы? Мой ответ: да, только почему это не по высшему разряду? По высшему, конечно! Ну, хотя бы по четвертому…
Иначе он рано или поздно столкнётся с тем, что от него ускользает нечто весьма важное. То, что умеют делать его подчинённые, а он нет. Однажды я заметил, что знакомый медийный начальник не умеет работать в простой редакторской программе и поэтому читает полосы, которые ему специально выкатывают на бумаге: «Я на деде Мазае остановился». Надо ли говорить, что помощь нейросетей он отвергал на уровне идеологии, а над «модными фичами» потешался? И я вспомнил, что когда мы учились водить машину, свои неуспехи он объяснял тем, что в школе не выучил параграф о двигателе внутреннего сгорания, а с тем и не усвоил, зачем автомобилю коробка скоростей. Полагаю, для главреда Мазая лучше напрячься — и вникнуть в учебник физики за шестой класс, освоить верстальную программу, фотошоп, нейросеть, периодически вести колонки и вообще быть в курсе: а то перед зайцами неудобно.
Диктатор ли главред?
Где пролегает граница в отношении главного редактора и сотрудников? В краткой форме ответ такой: для разных сотрудников эта граница в разных местах пролегает. У меня были сотрудники, с которыми я обсуждал всё и откровенно, но для этого нам надо было пуд соли съесть. А для старта процесса, который закончится входом в кабинет главного без стука, ты должен научиться выполнять то, что я скомандовал, толково, не без блеска и точно в срок. И соблюдая это условие, ты перестанешь быть «колёсиком и винтиком», постепенно войдёшь в круг тех, с кем обсуждают и вырабатывают редакционную политику.
Ну, и поскольку вход в кабинет главного без стука, без предварительной договорённости составителем сих наставлений упоминается, как требующий отдельного разбора, замечу. следующее. Так может войти человек, который твёрдо уверен, что он имеет на то основания. И ему за это ничего не будет. Такие люди в редакциях, конечно, есть. Иногда это люди глубоко симпатичные тебе, и они пользуются этим и входят без стука, и остаются на какое-то время без тяжёлых последствий для своего карьерного роста. А может быть, эти последствия будут вполне хороши. Всякое бывает.
А еще мне повезло, со мной много лет работает помощницей Оксана Бессонова. Она, как я подозреваю, лучше меня знает, кому входить без стука, а кому не стоит.
Но… Но вернемся к теме: должен ли быть главред диктатором? Тут дело такое: если газетная жизнь не построена на внятной воле к выпуску именно этого издания с именно такой редакционной политикой, с именно таким взглядом на своих читателей, на своих слушателей, то дело это пустое. Не знаю толковых главных редакторов без характера, без воли, без диктата, просто некоторые умудряются довольно мягкими средствами неуклонно добиваться своих целей. Вот Владислав Фронин, выходец из «Комсомолки» и главред «Российской газеты», таков. Лично я всё время пытался удержаться в рамках схожей модели руководителя. Но в моей реальности это было непросто и часто не успешно. Поясню на примере.
В «Комсомольской правде» была проблемища: там работало много талантливых и амбициозных людей. Они заслуживали каких-то хороших позиций, мест, должностей и как-то их надо было всех расположить, желательно не обидеть… Так в жизни не бывает, но я, малоопытный главный редактор, думал: Господи, как же мне всех этих толковых и ярких людей распределить по ландшафту?
Додумался я однажды до того, что назначил себе двух первых замов. Не смог выбрать по мягкотелости — они оба, Игорь Коц и Алексей Ганелин, ещё и друзья мои, «старые большевики», товарищи по борьбе за «Комсомолку». Люди прагматичные, вроде Володи Сунгоркина, сразу сказали: так, понятно, добра не будет. Так и вышло. Ну, просто потому, что двух первых замов у главреда быть не может. Они немедленно стали конкурировать между собой, коллектив за этим с интересом наблюдал, брал сторону то одного, то другого, да и моей задачей стало принимать решения то в пользу одного, то в пользу другого — или вообще не в пользу никого. И газете не в пользу, увы.
Как-то много стало уходить времени и сил для того, чтобы угомонить мною самим допущенный дисбаланс, исправить прекраснодушное допущение, что они просто поделят обязанности, и корабль поплывёт к новой жизни под херувимское пение.
Словом, на следующем этапе карьеры, в «Известиях» у меня был один-единственный первый заместитель, Елена Овчаренко, журналист-международник, МГИМО, работала собкором в Америке, сам я не был по этой части силён, верный соратник и друг, профессионал и тонкий психолог. И немножко «серый кардинал» с лучшим, чем у меня, знанием английского.. Она тоже выходец из «КП», и я думаю порой: какое счастье, что в «Комсомольской правде» было столько талантливых, разнообразных и замечательных людей. Те же Игорь Коц и Алексей Ганелин столько сделали за свою жизнь в «КП», что моими тогдашними огорчениями точно можно пренебречь. Гораздо хуже было, если б я повторил подвиг тех начальников (в «Комсомолке» такого не водилось, но остальной мир устроен иначе), что приходят в ужас от амбиций и талантов, а у их обладателей обычно характер не сахар, избавляются от таких сотрудников, чтоб случайно не подсидели, чтоб без них стало легче рулить… А продукт с каждым уволенным становится все более серым, пустым и ненужным.
Но есть и обратная сторона у этой медали. Вот имеются в коллективе люди, которые вас не понимают, которые вам устраивают вечную унылую фронду. Не без мелкого коварства. Ну, выгоните их, наберитесь смелости.
Выбросьте их за борт.
Выгоните, соблюдая закон, конечно, даже если вам это вроде как неудобно. И вы ещё не научились. Значит, учитесь быть жёстким, деваться некуда. Вспомните, что у вас в штатном расписании есть (должен быть) опытный юрист. Поймите: у вас интересное дело, вы чуете, что вам оно по силам, вам это в кайф. И вы все это провалите, потому что рядом с вами тоскливое и бессмысленное чудовище? Которое каждую секунду подрывает вам веру в себя, ухудшает вам газету?
Дайте ему два оклада, компенсацию за неотгуленный отпуск (у таких обычно набираются приличные суммы) и пусть идут. Мир велик и в целом доброжелателен, и каждый найдёт в нём какую-нибудь крышу.
Никто под ураганом не сгинет, не переживайте.
Когда пожар — хоть увольняйся
Среди вопросов, заданных составителем книги есть и те, что касаются ответственности главного редактора за публикации. По мне главный ответствен за каждый материал, сам погибай, а журналиста своего защищай. Но в первую очередь ответствен за такой материал, что предположительно вызовет серьёзный общественный резонанс. Может повлечь, что вполне возможно, его личные неприятности. Но, что гораздо важнее, нешуточные общередакционные треволнения в связи с остротой, в связи с ярко очерченной заданностью текста — и так далее. Короче, то, что точно будут читать и рвать из рук.
В этом случае главный редактор обязан подчеркнуто, внятно и и однозначно взять ответственность на себя. Не прикрываясь фиговым листочком, навроде редколлегии. В старых зданиях «Известий» и «Комсомолки» за кабинетами главного таились не только комнаты отдыха (в «Известиях» даже с душем и ванной), но сохранялись те черные лестницы, по которым в прошлом редакторов уводили с должности навсегда. По ним в позднесоветские годы поднимали продукты в буфет для начальников, или лестницы эти вовсе были заперты завхозом на ключ. Но ты каждый день мимо этих дверей проходил. Слышал историческим слухом эти скрипы, шаги и шорохи. Понятно, времена нынче травоядные, не сталинские, но полная ответственность за газету входит в твой контракт, и когда ты соглашаешься идти в главные, то ты должен это понимать.
Конечно, в реальности скандал ли, ошибка ли, могут стать следствием простого недосмотра. Иногда просто чудовищного, необъяснимого: мы однажды проворонили перестановку имени с отчеством ни много, ни мало президента России, ну, понятно, это был не Владимир Владимирович, тут мы от казуса застрахованы. Ни автор, ни прочие читавшие, отправлявшие текст в печать, ни замы, ни я, ни прекрасная известинская корректура и бюро проверки не спасли. Мы, конечно, провели полное расследование, извинились, на кого-то я даже, извините, наорал, кого-то премии лишил. Но по итогам истории сильно задумался: если комбинат новостей, который ты возглавляешь, способен выпустить бракованное изделие, значит гайки надо подкручивать в самом себе. Прикрыться кем-то, сказать, ой, я уехал, это мой сотрудник промашку дал, и если даже это вправду так, нельзя. Даже если обидно. Даже если, как ты подозреваешь, тебя подставили (я сейчас не о конкретном случае с именем-отчеством). Все равно ты главный, это входит в твои обязанности; значит, не уезжай, значит, вникай глубже, дистанционно руководи, будь прозорливей, изощрённей, будь в курсе всего.
Хотя написать так проще, чем исполнить. И в моей практике были случаи, когда я, руководствуясь вроде благими намерениями, ставил материалы, о которых потом сильно сожалел. Да, я после «возвращался к напечатанному», исправлял ошибки, давал слово обиженным, но терял, увы, доверие друзей газеты, единомышленников, а это вдвойне обидно. Рубцы остаются.
Вот такая работа проклятая.
Знаете, как в анекдоте про пожарного? Да, зарплата хорошая, «за зубцы» ходишь, уважают тебя, в делегации разные приглашают и молоко за вредность дают, но когда пожар — хоть увольняйся. У главного редактора интересная, предоставляющая много всяких возможностей, и не такая уж, может быть, тяжёлая работа — в конце концов, он не шахтёр. Но свои жёсткие условия есть, и надо это претендентам иметь ввиду.
Любовный четырехугольник
Один из самых заковыристых вопросов, поставленных редактором и составителем таков: какими должно быть взаимодействие в четырехугольнике власть — владелец издания — главный редактор — коллектив редакции. Ну, давайте с власти начнем.
Сразу хочу сказать: не стоит исходить из детсадовского представлении о жизни, мол, пресса независима. Мол, мы сами «четвертая власть», и всё такое. Мы пережили это в 90-е. Это и тогда было ерундой. И болтовнёй. Просто было на руку команде, которая ломала Советский Союз. Его и ломать особо-то не пришлось. Он в известном смысле, сам разваливался: если честно, с помощью прессы, молчаливой, выжидающей или, напротив, горлопанистой. Осознанно-циничной или бессознательно-прекраснодушной. Новым властителям было важно, чтобы пресса была на их стороне. А нас и просить два раза не надо было: «перемен, мы ждем перемен» и чуем, что они для нас точно к лучшему. К акционированию родной газеты, например. Ну а чё? Любому понравится, что ты не колёсико и винтик. Тебе с журфака формулировки Владимира Ильича в голову завинчивали про колёсики, про лживость буржуазных свобод и тому подобное. Ты этого всего наелся, надо прямо говорить, все этого тогда наелись. Потом митинг, приятно намекавший, что от тебя прям многое зависит, митинг с песнями и камланиями кончился — беглой пальбой из танков по парламенту, безжалостной резней по национальным окраинам и угрюмым несчастьем людским. Выяснилось, что с трибуны опять несли чепуху, что жизнь сложнее и горше… Но это потом.
Брал я интервью у Бориса Николаевича Ельцина, когда он уже устал и ушел. И он продолжал рассказывать, хотя времена уже изменились, жизнь изменилась, что его любила пресса и что свобода прессы — это страшно важно. Ну, а что он ещё мог говорить? Ведь пресса так ему помогала! Вспомним (молодежи расслабиться) знаменитые выборы Ельцина 1996 года , когда он фактически должен был проиграть, и проиграл, но все равно выиграл. Все эти демократические издания, первый «Не дай Бог!», мы ж всё помним, и как ему не быть благодарным прессе? «Четвертой власти»?
Поэтому извините все, кто намеревается, прочтя последующее, в обморок упасть: блоггер-единоличник ещё может как-то сохранить независимость суждений, но должен быть готов тому, что его голос может оказаться, словами Владимира Маяковского, «тоньше писка». Далее. Если ты специально не возглавляешь какую-то оппозиционную «Искру» на твердом чужеродном гранте, которая по определению выходит с фигой, если не с гранатом, в кармане (да, такое бывает в мирное время), то ты неизбежно сотрудничаешь с властью, а точнее, являешься её частью. Не главной, но вполне себе важной. Когда наступают более серьёзные времена, не мирные, не болонские, не многовекторные, всех, и тебя в том числе, прижучивают. Или ты самоприжучиваешься, как сознательный элемент. Это называется «закрутить гайки». Пугают обычно этим, нежные души трепещут, но деваться некуда: если эти гайки не закрутишь, то дело не только в том, что не усидишь на троне. Это да. Но и то, чем ты владеешь, то, чем тебя поставили, выбрали руководить, рухнет. У тебя страна, возможно, рухнет. К вящему горю её несчастных, по большей части непричастных обитателей. Так бывает. И такое мы видели.
Поэтому, знаете ли, от власти кой-чего зависит. Её тоже понимать надо. Вот взять Николая Первого. Когда он размышлял, казнить ли петрашевцев, то вот как оправдывал намерение (опять предвижу обмороки): «Ибо ежели было одно враньё (пустые разговоры со стороны членов кружка — Авт.), и то оно в высшей степени преступно и нетерпимо. Приступить к арестованию». Даже болтовня в глазах напряженно-бдительной власти опасна, а уж если и вправду петрашевцы чего-то затевали, тогда тем более: Николай, политически раненый декабристами, еле успевал гасить угрозы России на Кавказе, Балканах, скрепя сердце заключал Парижский мир, а тут эти трезвоны продолжали будить герценов…
Петрашевцев и Фёдора Михайловича Достоевского среди них все-таки не казнили, соорудили нечто вроде провинциального театра, гиньоля, унизили, напугали, помиловали и отправили на каторгу. Именно там, на каторге, Достоевский, инженер поначалу вовсе не человеческих душ, а черчения и фортификации, «понюхал жизнь», научился есть тюрю из самогонки с черным хлебом, понял суть Христа, обрёл Бога и достославную ненависть к либеральной идее — «наш русский либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить». Идею, которую, представьте себе, некоторое время тому назад в кружке петрашевцев, он не только не отрицал, но и предлагал в качестве будущего России.
К чему я это рассказал? К тому, что неплохо, если б главный редактор читал Достоевского. А в кадровой политике не запускал бы внутрь редакции журналюгу Ракитина из «Карамазовых» — «лицо подведомственное», мечтавшее так: «Непременно уеду в Петербург и примкну к толстому журналу, непременно к отделению критики, буду писать лет десяток и в конце концов переведу журнал на себя. Затем буду опять его издавать и непременно в либеральном и атеистическом направлении, с социалистическим оттенком, но, держа ухо востро, то есть, в сущности, держа нашим и вашим и отводя глаза дуракам».
Возвращаясь к четырёхугольнику вопроса: про владельцев средств массой информации я много не знаю. Они далеко, у них свой контракт с властью, они в редакционные дела редко вмешиваются, и спасибо им за это. Коллектив желательно от прямых контактов с властью ограждать: нервные буду ранены, а пройдохи сдадут за грош. Вот если власть наградить соберётся — это хорошо, это можно: спецкор «Известий» Юрий Снегирев, получая орден Мужества за репортажи из-под грузинского «града» в Цхинвале, впервые в жизни костюм купил и галстук повязал. Что позитивно.
Ну, и о коллективе
Коллективу, людям творческим, битым, клятым надо прежде всего внушить вот что: ты пришел не просто так, а поменять, выстроить редакционную политику. Вот, скажем: во вчерашнем вашем номере «Известий», который вы под руководством Володи Бородина выпустили, без преувеличения, в полосу ростом фотки Михаила Ходорковского и Платона Лебедева героями-буревестниками идущих на каторгу (молчать про Достоевского). Так вот: этого более не будет. Редакционная политика запрещает. И вот ещё: я в ящике стола завалившуюся за створку бумажку обнаружил: структуры Ходорковского нам, оказывается, миллионы перечислили за ростовые фигуры на полосах на год вперед. Не подскажете, уважаемая редколлегия, в каком ящике миллионы эти искать? Молчок, тишина. А коль денег нет, так пишем от души, верно?
Ну что поделаешь? Вздыхая и чертыхаясь, придётся придётся коллективу делать так, как пришелец говорит, потому что действительно редакционная политика возложена на него, и именно он, то есть я являюсь интерфейсом мирового разума. Или хотя бы тех, кто на финансовых верхах за «Известия» отвечает на данном этапе, к примеру, Николая Сенкевича, тогдашнего, внятного и доброжелательного руководителя «Газпроммедиа». В следующий раз, когда придёт другой человек и обрисует тебе другую редакционную политику, пусть будет по его. А пока — по-моему. Хорошая это формулировка — редакционная политика, волшебная вещь.
При этом — а должен ли я с коллективом советоваться? Слушать людей? Давайте откровенно: тут, как бы помягче выразиться, меру знать надо. Нет, я очень ценил советы. Приходит ко мне как-то умудрённый гигантским опытом советчик и говорит: «Владимир, а зачем у вас в кабинете портрет Алексея Аджубея?» «Так он был редактором «Известий». «Это да, но сейчас это не актуально, странно выглядит». «Так у меня вон и Николай Бухарин висит». «Да, вижу… Это уж совсем ни в какие ворота». «А вон Че Гевара». «А это на что намёк?» «А это, говорю, пароль, не могу ответить, только для своих». «Вот я что, Владимир, вам посоветую, для вашего же блага. Сделайте, как прежде было. Повесьте прежний гобелен абстрактный. Он висел себе, никого не раздражал. А где он, кстати?» «Гобелен знаменитый известинский я помню, от него только квадрат остался, вокруг стена выгорела. Завхоз только руками развёл: не углядел, спёр кто-то до вашего прихода. Пришлось Аджубея вешать».
Советчик мне ещё много советов надавал — по кадровым вопросам, политике. Чаем я его напоил, конечно, но… Оставил, как есть. Я точно лучше всех знаю, кто и что мне в работе помогает. Вдохновляет, предупреждает. Чего стесняться? Да, я прошёл немалый путь, в отличие от многих. Награжден медалью «За строительство Байкало-Амурской магистрали», бит, клят, ранен не раз — в переносном, к счастью, смысле. Начинал стажером — и нет в газетном деле профессии и нет должности, кроме метранпажа и фотокора, на которых бы я штатно не трудился. Я видел и то, и это, ходил туда, куда другие не ходили, и в посёлке Талакан мёрз, и на космодроме Байконур плавился, и по Лондону шастал, и по Олёкме сплавлся. А скольких людей я знаю!
Но при этом я понимаю, что, к великому счастью, есть те, кто на порядок больше знает, чем я. Иногда в своих областях, иногда вообще просто по жизни, и, конечно, их совет мне нужен, помощь нужна. И такие люди всегда в редакции и окрестностях были. Слушать их, учиться у них — это, между прочим, часть профессии.
Правочка Ненашева
Главные редакторы, у которых я работал, прекрасно писали, придумывали заголовки, опережали меня в понимании ситуации, которую я же и описывал, многое подсказывали. Они умели это делать.
Был у меня особый главред, Михаил Фёдорович Ненашев, известный партийный и государственный деятель, талантливый, яркий, остроумный, а как на корпоративе (тогда это называли банкетом в честь приезда собкоров) из туфельки шампанское пил, впрочем, это легенда… да, так вот: в газету «Советская Россия» он меня на работу брал. Собственным корреспондентом в Хабаровске. А для начала я стажировался в аппарате, в конструктивистском шедевре Пантелеймона Голосова на улице Правды, на 4 этаже. Писал заметки, бегал по Москве, в командировки ездил.
Однажды я написал текст, и поскольку его нужно было быстро публиковать, то потащили не готовую полосу к главному (полагалось, чтоб до него доходила готовая уже полоса, в которую он последние штрихи вносит), а мои гранки. Не все журналисты молодого поколения знают, что за гранки такие, а это первые оттиски с набора. Поначалу влажные, чтоб лежали ровней. Потом они высыхали, и такие они были… шероховатые
Ненашев на гранке сделал одну правочку. Хорошей авторучкой с черными чернилами. Он обвёл абзац и на вожжах (соединительная линия от вычеркнутого печатного текста к рукописной правке) уехал на поля. Кстати говоря, по, по всем корректорским законам на вожжах нельзя правку вносить, но вносили, потому что это удобно.
И на вожже написал: «Володя, эту мысль, как мне кажется, ты можешь выразить гораздо тоньше и ярче. М. Ненашев».
Я эту гранку сохранил. Представляете, эта правка главного редактора, запала мне в душу навсегда. И когда я что-нибудь пишу, или мне приходит в голову какая-нибудь идея, когда я чего-то там излагаю, и чувствую, что воспользовался какой-то штампованной фигурой речи, и мысль невнятна, всплывает Ненашев.
И вожжа Михаила Фёдоровича, царство небесное ему, члену ЦК, меня удерживает от примитивного, зашоренного отношения к тексту, а может, и к жизни.
На фото здание газетного комплекса на улице Правды архитектора-конструктивиста Пантелеймона Голосова, где я работал на 4 и 6 этажах.
